Гарм Видар (Сергей Иванов)

Он поспешно придал своему виду некое подобие человеческого и, сгорая от жажды, выскочил на улицу.

 

Алекс не знал который сейчас час. Ему в принципе было плевать на время. Свои последние часы он продал еще пару лет назад. Да и что такое время для бродяги! Что оно значит, для чего может служить?! Отрезки времени мельче, чем ночь или день Алекса уже давно не интересовали. Да и те — поскольку постольку. Вот отрезок времени лето или зима это другое дело. Зимой хуже, надо искать место для ночлега (но вовсе не обязательно ночью! Ночь это просто отрезок времени, когда темно.), а летом проблема решалась сама собой — где ляжешь там и ночлег. Если конечно по близости не околачивается полицейский. И со жратвой летом естественно проще, особенно в пригороде.

Утренний туалет у Алекса состоял из собственно опорожнения мочевого пузыря и символического протирания глаз, чаще всего на сухую.

А потом завтрак — все как у людей! Если конечно с вечера запасся жратвой.

А потом поиски жратвы. А потом — лежбища… А утром все с начала, И так день за днем!

Но его не пугало однообразие. Как раз наоборот. Была в его быте некая стабильность. Как в смене дня и ночи, например. Как в ежедневном восходе солнца! И это радовало, если конечно те, элементарные эмоции тенью проскальзывающие на эмоциональном небосклоне Алекса можно было хотя бы приблизительно приравнять к чувствам. Но это в сознании, а вот в подсознании…

 

Роуз была шлюхой. Сколько она себя помнила. Порой ей начинало казаться, что шлюхой она уже родилась. Не то, чтобы это вызывало в ней какие-нибудь особенные отрицательные эмоции, чувства у нее атрофировались так давно, что она не помнила уже, что же случилось раньше: то ли она сначала стала шлюхой, а потом уже умерли все чувства, то ли все же они сначала умерли, а уж затем она стала тем, кем есть сейчас. Из-за полной эмоциональной атрофии ей было плевать и на то, что ей приходилось делать самой и на то, что вытворяли с ней другие. В последнее время ей стало плевать даже на деньги! Конечно при условии, что ей все же платили. Просто деньги для нее умерли как фетиш.

Когда-то давно она успокаивала себя тем, что вот, мол, поднакопит немного деньжат и начнет жизнь с начала. Деньги приходили и уходили, а… жизнь продолжалась. И не было этому конца. Теперь, для того чтобы начать жизнь с начала, понадобилось бы, наверное, как минимум, чтобы… солнце не взошло утром. Парадокс, но факт: чтобы череда разовых партнеров приходящих только на одну ночь, наконец, прервалась, нужно было, чтобы ночь, наконец, стала вечной!

Роуз закурила, не вставая с постели и решила было сегодня вообще ни куда не ходить. Но какая-то неведомая сила все же заставила ее совершить обычный утренний ритуал: от душа до макияжа включительно; и выгнала вон из дома.

Роуз прищурилась на яркий дневной свет (клятое солнце таки взошло сегодня!) и некоторое время постояла на пороге, а потом побрела неизвестно куда и зачем. Словно сама была всего лишь усталым маленьким солнцем, которому уже давно опостылело взирать свысока на ежедневную суету и которое, на самом деле, уже давно погасло, в конце концов!

Тем не менее, изо дня в день оно вынуждено вновь и вновь каждое утро карабкаться вверх по опостылевшему небосклону…

 

Питер никогда не считал себя дураком. Как раз наоборот, он почти откровенно гордился тем, что к своим тридцати годам успел не только защитить диссертацию, но и обрести определенный вес в научном мире. Его работы ценились специалистами, а сам Питер слыл вдумчивым и неординарным человеком.

Единственное что его тревожило это то, что женщины бежали от него как от огня! Хотя в физическом плане он был далеко не урод!

Может, они инстинктивно чуяли какие-то его глубоко скрытые даже от самого себя качества, дававшие им основания бояться потенциального огня, на котором можно будет запросто спалить свои нежные крылышки?

Бог их знает! Питер никогда толком не понимал женщин. Он их воспринимал как неизбежное — нет! не зло — а явление природы. Как, например, смена дня и ночи. Есть?! И бог с ними!!! А почему да как — дело двадцатое.

Питер не собирался сегодня выходить из дома, но словно какая-то неведомая внешняя сила заставила его привести себя в порядок и выгнала вон.

 

 

Я знал их всех. Возможно, мои попытки реконструировать события кому-нибудь могут показаться излишне безапелляционными. Мол, откуда я мог знать, что делал, а тем паче, о чем думал каждый персонаж в ходе всей этой истории, или, что еще хлестче — заранее предугадать?

Элементарно!!! Я был каждым из них!

Нет, конечно, не буквально. Но я слишком долго изучал их исподволь, пытаясь мысленно моделировать их поведение, экстраполировать реакции на события, разыгрывать незамысловатые пробные партии…

Я настолько тщательно готовился к своему спектаклю, что в итоге действительно вобрал в себя модели их личностей, а затем возвел еще более замысловатую конструкцию — общую модель взаимодействия всех персонажей в диктуемых мной обстоятельствах.

Когда я почувствовал, что готов, что могу не только предвидеть малейший нюанс общего взаимодействия, но и одним мимолетным касанием породить направленное движение лавины, заставив двигаться ее именно туда, куда я ей укажу, то, не задумываясь, нажал на спусковой крючок взлелеянного мною адского механизма.

Пошел занавес!!!

Зрительный зал уже полон. Но не один из сидящих в партере не догадывается, что драма разыграется именно там, а отнюдь не на сцене.

Какой новаторский ход в режиссуре!

Жаль только, что я так и не услышу оваций в конце спектакля.

 

2.

Стенли взял свою рюмку и перебрался в глубь бара, с таким расчетом, чтобы контролировать одновременно весь зал. А главное вход. Его всегда очень беспокоили помещения, где есть только один вход, он же выход. Кетрин права, он медленно, но верно становился параноиком. И это несмотря на то, что он давно отошел от дел. Причем, его не тронули! А такое в его ремесле бывает крайне редко. Но ему, очевидно, так и не суждено стать добропорядочным обывателем.

Стенли пригубил рюмку, внимательно разглядывая посетителей в зале. В это время бар был почти пуст. Лишь два-три завсегдатая мирно пили кофе или цедили рюмку в разных его концах. Вон того пьяницу с помятым лицом Стенли уже встречал однажды в каком-то из баров. И вон ту размалеванную шлюху тоже.

Pages: 1 2 3 4 5 6