Гарм Видар (Сергей Иванов)

А по коридору, в это время, маршировала толпа с нещадно коптящими факелами. Они пели и подпрыгивали на ходу — прыг-скок — молоток! Периодически из разных купе им под ноги вываливали кучи мусора, но это не могло сбить их с курса и ритма.

Следующим был вагон-ресторан. В тамбуре меня останови патруль, вследствие чего я лишился авторучки и зажигалки.

— I do not understand what’s going on… — невольно вырвалось у меня.

— А так ты… импортный… — пробурчал, по-видимому, главный патруля.

В результате мне вернули ручку, но зажигалку вернуть забыли.

Вагон-ресторан разительно отличался от всего, что я видел до сих пор. Здесь царила какая-то дремучая роскошь и варварские излишества: странные тяжелые бархатные портьеры, картины в тяжелых золоченых рамах закрывавшие оконные проемы. И даже дорические колонны между столиками. А главное здесь было тепло, но очень накурено и воздух пропитал запах дорогого алкоголя и французских духов.

В дальнем углу ресторана взъерошенный мужик толкал речь взгромоздившись на стол, под разношерстный гул небольшой толпы его окружавшей.

Там явно находились как его сторонники, так и противники. В ответ на возражающий гул мужик «сбацал чечетку» и продемонстрировал в качестве аргумента оппонентам шиш. Очевидно на них это произвело неизгладимое впечатление — они стянули мужика со стола и стали его методично, но беззлобно пинать. Мужик верещал, но не пытался вырваться.

Но тут мое внимание отвлекла женщина. Не то чтобы она была пьяна, но явно навеселе. Она танцевала… движения ее завораживали, я почувствовал себя леммингом, которого неудержимая сила влечет к краю обрыва…

Похоже никто, кроме меня, не обращал на нее внимания. Всех почему-то привлекал нескладный высокий мужчина с лицом потомственного имбецила — он вещал на незнакомом мне языке, состоящем исключительно из шипящих, свистящих и горловых звуков, его экспрессия завораживала, и я далеко не сразу сообразил, что язык на котором говорит оратор мне знаком, просто язык которым оратор говорил, не осиливал даже десятую часть фонетики.

Оратор «пел», женщина танцевала, я терял последние нити связующие меня с реальностью.

Вдруг в вагон со стороны головы поезда ворвалась толпа субтильных созданий у которых, наверное, от излишней застенчивости лица были задрапированы желтыми наволочками — в неровных прорезях для глаз пылал адский огонь…

Толпа молодых смяла часть обитателей вагона ресторана, закружилась в бешенном танце, сметая все на своем пути, размазала солидных людей по стенам, лишь один косноязычный акын возвышался в центре тайфуна и продолжал курлыкать свою загадочную песнь.

Вихрь подхватил и меня, я еле успевал переставлять ноги, чтобы не упасть и не быть затоптанным. Я потерял из вида роковую женщину и, не успев даже оглянуться, был вынесен из вагона ресторана, причем совсем в другую сторону, от той в которую собирался. Мы бежали в хвост поезда, впереди несся акын и его горловое пение, а вслед за ним трусили два поджарых бойца катившие горящую здоровенную автомобильную шину, а следом двигался конгломерат первобытных страстей и вожделений. По ходу движения двери уцелевших купе высаживались и молодежь швыряла туда горящий синие простыни, судя по запаху пропитанные спиртом.

Я приноровился к темпу движения и даже почувствовал некий подъем и подозрительную эйфорию. Не сбавляя темпа мы проскочили, не только восьмой вагон, но и девятый, а затем десятый. Находясь на подъёме и убаюканный эйфорией я не заметил, когда из авангарда исчез акын, да и толпа значительно поредела, причем настолько, что когда я выбежал в тамбур одиннадцатого вагона то оказался в городам одиночестве.

Но тамбур оказался обитаем — из недр, наваленных по углам тамбура куч мусора за мной пристально следило множество пар и даже несколько непарных глаз разного цвета и формы, но всех их объединял пристальный прищур.

— Принес?

— Что?

— Не валяй дурака! Конечно свежие простыни.

— Sorry?!

— А ты из этих… — один глаз в куче мусора моргнул, куча зашевелилась из ее недр выбрался рослый верзила. Второго глаза у него действительно не было, отсутствовало так же и одно ухо, зато второе было огромным мятым и синим. — Шел бы ты отсюда… от греха подальше. Тут тебе не… там!

Одноглазо-одноухий достал из недр кучи мусора помятое ведро, выкрашенное в желтый цвет и аккуратно взболтнул — в воздухе явно запахло фекалиями.

Но тут внезапно у меня разом пропало обоняние, я уже давно подсознательно уловил, что большинство глаз, пялящихся на меня из мусорных куч, не мигают. Наконец меня настигло понимание — они все были мертвы.

Одноглазо-одноухий деловито распахнул дверь в межвагонное пространство и с силой выплеснул туда дерьмо из ведра. Потом резво захлопнул дверь, нырнул в кучу мусора и уже оттуда мрачно объявил:

— Ну сейчас начнется!

Я застыл посреди тамбура соляным столбом, не смотря на сноровку одноухого циклопа я успел увидеть, что все межвагонное пространство завалено трупами, часть из них были завернуты в желтые простыни, часть в голубые…

И тут действительно началось.

Треснувшее окно на дверях отделяющих тамбур от межвагонного пространства разлетелось, и в тамбур хлынул целый поток черных камней и горящих голубых простыней. Один из камней угодил мне прямо в лоб. Рухнув на четвереньки я с удивлением обнаружил, что черные камни — это уголь.

Циклоп вынырнул из своего убежища, залил дерьмом горящие простыни и… стал ловко метать уголь обратно.

— Расскажешь там у себя… Эх нам бы еще день простоять!!! — заорал одноухий и метко лягнул меня, в следствии чего я вывалился из тамбура в вагон.

— И передай — нам тут не хватает трусов… — донеслось из тамбура, а потом там что-то грохнуло и в купе повалил черный едкий дым.

Я побежал. Не помню, как, но я добрался до вагона ресторана.

— Там! Там… — задыхаясь начал я.

— Там-тарам… пам-пам! — высокий смазливый красавец подхватил меня под ручку. — Ты танцуешь?

Я в ужасе вырвался — здесь почти ничего не изменилось за время моего отсутствия. Все спокойно ели-пили, морды у всех лоснились… Хотя нет кое-какие изменения произошли — на стенах появились золотые канделябры, посредине ресторана было воздвигнуто сооружение из пустых бутылок, явно стилизованное под храм. На стене висел огромный во весь рост портрет упитанного мужика, подпись под портретом была лаконичной: «Вождь», но кто-то подрисовал вождю синяк под правым глазом и козлиную бородку. Лишь курлыкающий акын все так же призывал небольшую толпу граждан субтильного возраста к чему-то очевидно очень светлому, столь же далекому и видать абсолютно недостижимому. Толпа периодически яростно взревывыла и косилась дикими налитыми злобой глазами на более солидных аборигенов вагона-ресторана.

Тут храм из бутылок «ожил» зашевелился и из недр этого языческого капища выбрался помятый толстяк, в котором я почти без труда опознал вождя с портрета. Я сам не знаю почему невольно подумал о Фальстафе.

— Я рад вам сообщить приприятнейшее известие — зона карантина расширена с одиннадцатого вагона на десятый! ­— он помолчал, почесал себе поясницу и менее внятно продолжил: — А так же на девятый и восьмой… Таким образом мы теперь на рубеже так сказать… В авангарде!

Толпа молодежи взревела особенно яростно и затопала ногами. Вокруг нее сразу же стал наяривать круги «поющий акын», что-то призывно курлыкая.

— Я даже больше скажу!!! — не унимался вошедший в раж вождь. — Некоторые видели в десятом вагоне Серого Проводника!

Странно, но у солидной части обитателей вагона-ресторана энтузиазма было явно меньше чем у молодежи.

Pages: 1 2 3 4 5 6