Гарм Видар (Сергей Иванов)

За “батей” молча потянулись остальные. Когда они гуськом подымались по лестнице, то молодая женщина еще раз пристально посмотрела на него, и хотя он не смотрел в ее сторону, он кожей почувствовал этот взгляд.

В комнате, кроме него, осталась только бесцветная женщина, которая, суетливо постелив в углу какое-то драное одеяло, поставила рядом на пол миску с хлебом и кружку с молоком.

– Спасибо, – сказал он.

Она посмотрела на него удивленно и слегка испуганно, молча юркнула вслед за всеми.

Оставшись один, он сел на одеяло, с наслаждением вытянув усталые ноги и привалившись спиной к прочной стене, за которой ветер в бессильной злобе выл и стонал, словно сознавая, что добыча и на этот раз от него ускользнула. Потом, не спеша, он съел хлеб, запивая его молоком и, впервые за много дней, спокойно лег навзничь, вытянувшись всем многострадальным телом и широко раскинув разбитые, исцарапанные руки…

Разъяренный вой ветра за стеной лишь усиливал чувство, пусть временной, но защищенности. Обыденное для него состояние извечной неудовлетворенности и неприкаянности мягко отступило в тень. Незаметно для себя он впервые за много-много дней спокойно уснул…

 

Проснулся он оттого, что, несмотря на не утихающий вой ветра за стеной, услышал какой-то посторонний звук. Звук повторился, и он понял, что это едва уловимый вздох. Он открыл глаза и скорее угадал, чем увидел, в кромешной тьме женский силуэт.

– Ты ждал, что я приду? – едва слышно спросила женщина, и хотя голос у нее был чуть хрипловатый и достаточно низкий, он понял, что она еще очень молода. – Муж спит. Он всегда уже спит в это время. И все уже спят. Здесь все спят, даже когда бодрствуют…

– Ты напрасно это сделала, – сказал он.

– Много ты понимаешь, – шепнула она.

– Ты завтра будешь жалеть об этом.

– У нас здесь – не бывает завтра, у нас здесь всегда – сплошное вчера.

– Ты молодая и красивая, – грустно сказал он, – ты не должна так говорить.

– Кому здесь нужна моя красота!

У нее были горячие сухие руки и мокрое от слез лицо.

– Завтра, когда стихнет ветер, я уйду, – едва слышно произнес он.

– Я знаю, – шепнула она, – поцелуй меня…

– Так будет еще хуже… Все еще больше запутается… Ты будешь жалеть что…

– Глупый.

– Да, я знаю… Наверное, ты права, я действительно глупый, но я должен…

– Ты хочешь, чтобы я ушла?

– Нет.

– Тогда обними меня… Обними, не бойся… Я сильная… И я умею любить… Я могу любить… Я хочу…

– Напрасно мы так, – печально сказал он.

– Ты жалеешь? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Если и жалею, то только о том, что все это не случилось раньше… Давным-давно… А теперь, когда стихнет ветер, я должен буду идти.

– Это будет завтра, а пока еще – сегодня… и оно еще не стало “вчера”… Это завтра оно станет вчера. Завтра опять все станет – вчера. И не о чем вновь будет жалеть… Ведь жалеть и желать можно только то, что – сегодня!

– Может быть ты и права, – он лег навзничь и стал разглядывать тьму, нависающую со всех сторон.

Ветер за стенами продолжал завывать и бесноваться, но уже не столь яростно.

– Я скоро уйду.

– Ты не вернешься?

– Нет.

– Но ты ведь не жалеешь?

– Нет, – он закрыл глаза и вздохнул.

Она провела рукой по его лицу и медленно встала:

– До свидания…

– Прощай.

– Нет-нет, я буду надеяться… пока дует ветер.

– Как хочешь.

– Ты меня будешь вспоминать?

– Не знаю…

– Будешь! Пока дует ветер.

Она неслышно скользнула к винтовой лестнице…

Через час ветер стих.

Нужно было спешить. Слишком краткими стали в последнее время периоды затишья, а до того, как ветер вновь станет единовластным хозяином, облеченным беспрекословным правом карать и миловать, нужно было дойти до следующего, мало-мальски пригодного укрытия. Еще раз быть застигнутым ветром на открытом пространстве – слишком большая роскошь, которую он не мог себе позволить.

Город еще спал. Приземистые обрюзглые дома, похожие на торговок в цветочном ряду, словно прыщи, сгрудились вокруг пустынной центральной площади. Ветер дочиста вымел улицы, отполировал мостовую. Шаги гулко раздавались в непривычной тишине, заставляя испуганно пригибать голову и ускорять шаг. Дома без окон равнодушно глушили эхо. Город был слеп, глух и нем. И ему было на все наплевать…

Он ускорил шаги, черт с ним, с городом! Нужно идти вперед. Идти всегда, пока дует ветер…

Когда до границы города оставалось пройти совсем немного, он вдруг услышал тяжелый топот и надсадное астматическое дыхание.

Так топать могли только чудесные ботинки из грубой черной кожи.

– Эй!!!

Вот уж никак не ожидал, что Немезида примет именно это обличье, – он невольно замедлил шаг и не спеша развернулся лицом к неожиданному преследователю, все еще чуть улыбаясь легко и загадочно…

Выстрел прозвучал сухо и отрывисто, словно глухой надсадный лай уставшей от бесконечных сторожевых забот преданной дворняги.

Pages: 1 2 3